более надежную экзистенциальную защиту, чем ее соперницы, сумеет наделить более мощным ощущением собственной красоты и долговечности, чем внешние соблазнительницы. И рост ВВП как в качестве соблазна, так и в качестве защиты от соблазна почти бессилен – мы никогда никого не полюбим за что-то материальное, мы полюбим лишь того, кто ослабит наш страх какой-то прекрасной сказкой. Или подвигом, если он сам обернется сказкой.
Подвиг за плечами у корейцев есть, и еще какой. Но будет до крайности обидно, если энергия уникального подвига пойдет на умножение ординарности! А стремление уподобиться господствующей цивилизации и не может породить ничего иного, ибо и сама она в своем массовом выражении есть не что иное, как движение от дикости к пошлости. Даже государства, чья миссия – творить Историю, то есть созидать нечто бессмертное, сегодня состязаются по самому плоскому и ничего не выражающему показателю – по производству денег. Валовой внутренний продукт, выраженный в деньгах, – о чем он говорит? Выражает он стоимость Парфенона или тысячи бетонных параллелепипедов? Стоимость Девятой симфонии Бетховена или тысячи неотличимых мяуканий и бренчаний под неотличимые вспышки?
Воистину сбылось: на вес кумир ты ценишь Бельведерский…
При таких расценках, когда ценность сводится к цене, бельведерским кумирам и взяться будет неоткуда.
Республика Корея сумеет приковать к себе благодарный взор мира, только если ее прежний подвиг породит новый. Какой – я не знаю, а если бы знал, то был бы не просто гениальным человеком, но еще и гениальным корейцем: уникальные свершения порождаются уникальными обстоятельствами, ощущаемыми лишь теми, кто в них погружен.
И дорожит ими! Дорожит уникальностью собственной судьбы, понимая, что лишь уникальному под силу сотворить небывалое.
Я не исключаю, что эпоха массовых подвигов на какое-то время вообще миновала, настала пора подвигов штучных. Один национальный гений способен возродить экзистенциальную защиту миллионов и возвысить авторитет своей родины – Россия именно этим всегда и брала, защищаясь от бренности и униженности именами Пушкина, Толстого, Достоевского, Чехова, Чайковского, Мусоргского, Менделеева, Павлова, Ляпунова, Понтрягина, Вавилова, Рахманинова, Прокофьева, Шостаковича…
Я думаю, для русских и сейчас самое надежное – вкладывать образовательные ресурсы в производство гениев, создавая новую аристократию. То есть концентрируя и поддерживая романтиков, устремленных не к воспроизводству уже известного, а к созданию чего-то небывалого. Это и есть единственно разумная культурная политика. (А поддерживать тех, кто всего лишь желает встроиться в господствующие культурные структуры, означает тратить дрова на отапливание чужого дома – который, кстати, и от своих дров не знает как отделаться.)
Но корейцы, похоже, нашли еще более надежный метод экзистенциальной защиты.
Я спрашиваю Мун Су – преподавателя воскресной школы и сына христианского миссионера, хотелось ли бы ему, чтобы христианство, а точнее его пресвитерианская ветвь, сделалось государственной религией. Ни в коем случае, уверенно отвечает он, религия не должна иметь ничего общего с политикой: когда-то папы хотели управлять королями и дошли до разных нечеловеческих поступков, стали продавать бумажки с отпущением грехов…
Никакой принудиловки быть не должно, должна быть только свобода вероисповедания.
А как же быть, осторожно спрашиваю я, если в школе учат, что земля существует миллионы лет, а в библии написано, что шесть тысяч? И что должны делать геологи, если они верующие? Я всегда боюсь оскорбить чувства верующих, хотя в них не часто встречаю подобную же деликатность, но, как видно, для прочной веры каверзные вопросы не более опасны, чем горох для стены. Мун Су разъясняет мне, что человек славит Господа своим трудом, и если он геолог, то должен быть лучшим геологом. И действовать так, как считается правильным в его науке. Только при этом надеяться, что противоречие между наукой и писанием когда-нибудь разрешится. Возможно, появятся новые открытия, возможно, выяснится, что годом в библии называется что-то другое – не нужно на этом фокусироваться, этот вопрос не настолько важный.
Эта истина не стоит костра, вспомнил я слова Камю по поводу вопроса, земля вращается вокруг солнца или наоборот. До меня лишь с огромным опозданием дошло, что преследования Галилея не были столкновением консервативной церкви с прогрессивным обществом, ибо общество наукой вовсе не интересовалось, наука развивалась именно внутри церкви, и научные распри были до поры до времени ее внутренними конфликтами. А когда общество по-настоящему взяло науку в свои руки, церковь тут же и утратила свою власть над нею. Зато амбициозные безбожники, вообразив науку новой единоспасающей церковью, принялась терроризировать религию, и на чьей совести в итоге оказалось больше костров, без специального исследования сказать не решаюсь.
Словно отвечая моим мыслям, Мун Су разъясняет, что именно христианские миссионеры первыми начали открывать в Корее школы, где преподавали светские науки – до этого в них изучались лишь конфуцианские премудрости. И первые университеты, и первые европейские больницы тоже открыли миссионеры – сами они были не просто священники, но врачи, инженеры…
Вот как надо обольщать – не напором, а дарами, не обличениями, а умениями. Сам Мун Су, проживая с отцом в Казахстане, учился в техническом лицее и без всяких специальных усилий занял первое место на областной олимпиаде по физике.
– Так у вас же явные способности, вам и нужно заниматься физикой!
Однако Мун Су эта мысль только забавляет – и без физики есть масса увлекательных дел. И я вспомнил, что никакой магической власти физика не имела и над моей душой, покуда мне не открылось, что физики – это боги. Только тогда я и начал вгрызаться в точные науки, вышел в чемпионы области, в призеры Всесибирской олимпиады – когда страстно возжелал оказаться среди этих божеств, а не прозябать в ничтожности. Но если бы я и без того ощущал себя причастным к Божеству, если бы и без того не чувствовал, что прозябаю в ничтожности, у меня не было бы и стимула лезть из кожи, куда-то карабкаться…
Видимо, в культе гениальности и впрямь есть что-то богоборческое, что-то от строительства духовной Вавилонской башни. Или, вернее, это попытка выстроить новую экзистенциальную защиту, когда начала ослабевать прежняя. Похоже, культурам, сумевшим защитить своих подданных от ужаса мизерности, наука не слишком-то и нужна…
А в Республике Корея, вопреки всем привычным представлениям, классическая религиозная защита, несмотря на все технологические прорывы, отнюдь не слабеет, но, напротив, укрепляется.
Парадокс? Нет, скорее, возвращение к норме – к извечно присущей человеку вере в чудеса, которую не сумел убить даже террор. У нас в России старая добрая и недобрая экзистенциальная защита пытается возродиться через знахарство, ведовство, ханжество и взаимную агрессию: верующие пытаются прессовать атеистов, атеисты верующих, традиционные конфессии новичков и
